Мыслей нет, а книги есть.

Есть остров на море — недалеко от блаженных островов
Заратустры, — на нем постоянно дымится огнедышащая гора; народ
и особенно старые бабы из народа говорят об этом острове, что
он привален, подобно камню, перед вратами преисподней; а в
самом-де вулкане проходит вниз узкая тропинка, ведущая к этим
вратам преисподней.В ту пору, как Заратустра пребывал на блаженных островах,
случилось, что корабль бросил якорь у острова, где стоит
дымящаяся гора; и люди его сошли на берег, чтобы пострелять
кроликов. Но около полудня, когда капитан и люди его снова
собрались вместе, увидели они вдруг человека, идущего к ним по
воздуху, и какой-то голос сказал явственно: “пора! давно пора!”
Когда же видение было совсем близко к ним — оно быстро
пролетело мимо них, подобно тени, в направлении, где была
огненная гора, — тогда узнали они, к величайшему смущению, что
это — Заратустра; ибо все они уже видели его, за исключением
самого капитана, и любили его, как любит народ: мешая поровну
любовь и страх.
“Смотрите, — сказал старый кормчий, — это Заратустра
отправляется в ад!”
В то же самое время, как эти корабельщики пристали к
огненному острову, разнесся слух, что Заратустра исчез; и когда
спрашивали друзей его, они рассказывали, что он ночью сел на
корабль, не сказав, куда хочет он ехать.
Так возникло смятение, а через три дня к этому смятению
присоединился еще рассказ корабельщиков — и теперь весь народ
говорил, что черт унес Заратустру. Хотя ученики его смеялись
над этой болтовней, и один из них сказал даже: “Я думаю, что
скорее Заратустра унес черта”. Но в глубине души все были
озабочены и желали скорее увидеть его; как же велика была их
радость, когда на пятый день Заратустра появился среди них.
И вот рассказ о беседе Заратустры с огненным псом.
Земля, сказал он, имеет оболочку; и эта оболочка поражена
болезнями. Одна из этих болезней называется, например:
“человек”.
А другая из этих болезней называется “огненный пес”: о
нем люди много лгали и позволяли лгать.
Чтобы изведать эту тайну, перешел я море — и я увидел
истину нагою, поистине! нагою — необутою до самого горла.
Теперь я знаю, что это за огненный пес; а также все бесы
извержения и возмущения, которых боятся не одни только старые
бабы.
“Выходи, огненный пес, из своей бездны! — кричал я. — И
сознайся, как глубока эта глубина! Откуда это ты фыркаешь
кверху?
Ты пьешь обильно у моря: это видно по соли твоего
красноречия! Поистине, для пса из бездны берешь ты слишком
много пищи с поверхности!
Самое большее, я считаю тебя чревовещателем земли; и
всякий раз, когда я слышал речи бесов возмущения и извержения,
находил я их похожими на тебя: с твоей же солью, ложью и
плоскостью.
Вы умеете рычать и засыпать пеплом. Вы большие хвастуны и
вдосталь изучили искусство нагревать тину, чтобы она закипала.
Где вы, там непременно должна быть поблизости тина и много
губчатого, пористого и защемленного; все это рвется на свободу.
“Свобода” вопите вы все особенно охотно; но я разучился
верить в “великие события”, коль скоро вокруг них много шума и
дыма.
И поверь мне, друг мой, адский шум! Величайшие события –
это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы.
Не вокруг изобретателей нового шума — вокруг
изобретателей новых ценностей вращается мир; неслышно
вращается он.
И сознайся только! Мало оказывалось всегда совершившегося,
когда твой шум и дым рассеивались. Что толку, если город
превращается в мумию и колонна лежит в грязи!
И вот что скажу я еще разрушителям колонн. Несомненно, это
величайшее безумие — бросать соль в море и колонны в грязь.
В грязи вашего презрения лежала колонна; но таков закон
ее, что для нее из презрения вырастает новая жизнь и живая
красота.
Теперь в божественном ореоле восстает она, еще более
обольстительная в своем страдании; и поистине! она еще
поблагодарит вас, что вы низвергли ее, вы, разрушители!
Такой совет даю я царям, и церквам, и всему одряхлевшему
от лет и от добродетели — дайте только низвергнуть себя! Чтобы
опять вернулись вы к жизни и к вам — добродетель!”
Так говорил я перед огненным псом; но он ворчливо прервал
меня и спросил: “Церковь? Что это такое?”
“Церковь? — отвечал я. — Это род государства, и притом
самый лживый. Но молчи, лицемерный пес! Ты знаешь род свой
лучше других!
Как и ты сам, государство есть пес лицемерия; как и ты,
любит оно говорить среди дыма и грохота, — чтобы заставить
верить, что, подобно тебе, оно вещает из чрева вещей.
Ибо оно хочет непременно быть самым важным зверем на
земле, государство; и в этом также верят ему”.
И как только сказал я это, огненный пес, как бешеный, стал
извиваться от зависти. “Как, — кричал он, — самым важным
зверем на земле? И в этом также верят ему?” И столько дыму и
ужасных криков выходило из его глотки, что я думал, что он
задохнется от гнева и зависти.
Наконец он умолк, и уменьшилось его пыхтение; но как
только он умолк, сказал я со смехом:
“Ты сердиться, огненный пес, — значит, я прав
относительно тебя!
И чтобы оставался я правым, послушай о другом огненном
псе: он говорит действительно из сердца земли.
Дыхание его из золота и золотого дождя: так хочет сердце
его. Что ему до пепла, дыма и горячей слизи!
Смех выпархивает из него, как пестрые тучки; противны ему
твое бурчанье, твое плеванье и истерзанные потроха твои!
Но золото и смех — берет он из сердца земли, ибо, чтобы
знал ты наконец, — сердце земли из золота”.
Когда услышал это огненный пес, он не выдержал, чтобы
дослушать меня. Пристыженный, поджал он хвост, трусливо
проговорил гав, гав! и уполз вниз, в свою пещеру. –
Так рассказывал Заратустра. Но ученики его едва слушали
его: так велико было их желание рассказать ему о людях с
корабля, о кроликах и о летающем человеке.
“Что мне думать об этом! — сказал Заратустра. — Разве я
призрак?
Но вероятно, это была моя тень. Вы, должно быть, кое-что
уже слышали о страннике и тени его?
Несомненно одно: нужно, чтобы я держал ее крепче, — иначе
она еще испортит мою славу”.
И снова Заратустра качал головой и дивился. “Что мне
думать об этом!” — повторял он.
“Почему же кричал призрак: “пора! Давно пора!”
Почему же — давно пора?”
Так говорил Заратустра.