Мыслей нет, а книги есть.

Когда вчера взошел месяц, я думал, что он хочет родить
солнце: так широко, как роженица, лежал он на горизонте.
Но он обманул меня своей беременностью; и скорее еще я
поверю, что месяц — мужчина, чем что он — женщина.
Конечно, мало похож на мужчину этот застенчивый
полуночник. Поистине, с нечистой совестью бродит он по крышам.
Ибо полон он похоти и ревности, этот монах в месяце, падок
он до земли и всех радостей влюбленных.
Нет, я не люблю его, этого кота на крышах! Противны мне
все, кто подкрадывается к полузакрытым окнам!
Набожно и молча бродит он по звездным коврам; но я не
люблю мужских ног, ступающих тихо, на которых не звенят даже
шпоры.
Праведна поступь любого правдивца; но кошка ходит по
земле, крадучись. Взгляни, по-кошачьи восходит луна и нечестно.
——————————————————————————–
Это сравнение прилагаю я к вам, чувствительные лицемеры, к
вам, ищущим “чистого познания”! Вас называю я — сластолюбцами!
Вы также любите землю и земное — я хорошо разгадал нас!
– но стыд в вашей любви и нечистая совесть, — вы похожи на
луну!
В презрении к земному убежден ваш дух, но не ваше нутро; а
оно сильнейшее в вас!
И теперь стыдится ваш дух, что он угождает вашему нутру, и
крадется путями лжи и обмана, чтобы не встретиться со своим
собственным стыдом.
“Для меня было бы высшим счастьем — так говорит себе ваш
пролгавшийся дух, — смотреть на жизнь без вожделений, а не как
собака, с высунутым языком;
Быть счастливым в созерцании, с умершей волею, без
приступов и алчности себялюбия, — холодным и серым всем телом,
но с пьяными глазами месяца!
Для меня было бы лучшей долею — так соблазняет самого
себя соблазненный, — любить землю, как любит ее месяц, и
только одними глазами прикасаться к красоте ее.
И я называю непорочным познание всех вещей, когда я
ничего не хочу от них, как только лежать перед ними, подобно
зеркалу с сотнею глаз”. –
О вы, чувствительные лицемеры, вы, сластолюбцы! Вам
недостает невинности в вожделении; и вот почему клевещете вы на
вожделение!
Поистине, не как созидающие, производящие и радующиеся
становлению любите вы землю!
Где есть невинность? Там, где есть воля к зачатию. И кто
хочет созидать дальше себя, у того для меня самая чистая воля.
Где есть красота? Там, где я должен хотеть всею
волею; где хочу я любить и погибнуть, чтобы образ не остался
только образом.
Любить и погибнуть — это согласуется от вечности. Хотеть
любви — это значит хотеть также смерти. Так говорю я вам,
малодушные!
Но вот же хочет ваше скопческое косоглазие называться
“созерцанием”! А к чему можно прикоснуться трусливым глазом,
должно быть окрещено именем “прекрасного”! О вы, осквернители
благородных имен!
Но в том проклятие ваше, вы, незапятнанные, вы, ищущие
чистого познания, что никогда не родите вы, хотя бы широко, как
роженица, и лежали вы на горизонте!
И поистине, ваши уста полны благородных слов; и мы должны
верить, что и сердце ваше переполнено, вы, лжецы?
Но мои слова — слова невзрачные, презрительные и
простые; и я люблю подбирать то, что на ваших пиршествах падает
под стол.
Все-таки я могу сказать истину им — лицемерам! Да, мои
рыбьи косточки, раковины и колючие листья должны — щекотать
носы лицемерам!
Дурной запах всегда вокруг вас и ваших пиршеств: ибо ваши
похотливые мысли, ваша ложь и притворство висят в воздухе!
Рискните же сперва поверить самим себе — себе и своему
нутру! Кто не верит себе самому, всегда лжет.
Личиною Бога прикрылись вы перед самими собой, вы,
“чистые”: в личине Бога укрылся ужасный кольчатый червь ваш.
Поистине, вы обманываете, вы, “созерцающие”! Даже
Заратустра был некогда обманут божественной пленкой вашей; не
угадал он, какими змеиными кольцами была набита она.
Душу Бога мечтал я некогда видеть играющей в ваших играх,
вы, ищущие чистого познания! О лучшем искусстве не мечтал я
никогда, чем ваши искусства!
Нечисть змеиную, и дурной запах скрывала от меня даль, и
что хитрость ящерицы похотливо ползала здесь.
Но я подошел к вам ближе: тогда наступил для меня
день — и теперь наступает он для вас, — кончились похождения
месяца!
Взгляните на него! Застигнутый, бледный стоит он — пред
утренней зарею!
Ибо оно уже близко, огненное светило, — его любовь
приближается к земле! Невинность и жажда творца — вот любовь
всякого солнца!
Смотрите же на него, как оно нетерпеливо подымается над
морем! Разве вы не чувствуете жадного, горячего дыхания любви
его?
Морем хочет упиться оно и впивать глубину его к себе на
высоту — и тысячью грудей поднимается к нему страстное море.
Ибо оно хочет, чтобы солнце целовало его и
упивалось им; оно хочет стать воздухом, и высотою, и
стезею света, и самим светом!
Поистине, подобно солнцу, люблю я жизнь и все глубокие
моря.
И для меня в том познание, чтобы все глубокое
поднялось — на мою высоту! –
Так говорил Заратустра.