Мыслей нет, а книги есть.

“Волею к истине” называете вы, мудрейшие, то, что движет
вами и возбуждает вас?
Волею к мыслимости всего сущего — так называю я вашу
волю!
Все сущее хотите вы сделать сперва мыслимым: ибо вы
сомневаетесь с добрым недоверием, мыслимо ли оно.
Но оно должно подчиняться и покоряться вам! Так водит ваша
воля. Гладким должно стать оно и подвластным духу, как его
зеркало и отражение в нем.В этом вся ваша воля, вы, мудрейшие, как воля к власти, и
даже когда вы говорите о добре и зле и об оценках ценностей.
Создать хотите вы еще мир, перед которым вы могли бы
преклонить колена, — такова ваша последняя надежда и
опьянение.
Но немудрые, народ, — они подобны реке, по которой плывет
челнок, — и в челноке сидят торжественные и переряженные
оценки ценностей.
Вашу волю и ваши ценности спустили вы на реку становления;
старая воля к власти брезжит мне в том, во что верит народ как
в добро и зло.
То были вы, мудрейшие, кто посадил таких гостей в этот
челнок и дал им блеск и гордые имена, — вы и ваша
господствующая воля!
Дальше несет теперь река ваш челнок: она должна его
нести. Что за беда, если пенится разбитая волна и гневно
противится килю!
Не река является вашей опасностью и концом вашего добра и
зла, вы, мудрейшие, — но сама эта воля, воля к власти
неистощимая, творящая воля к жизни.
Но чтобы поняли вы мое слово о добре и зле, я скажу вам
еще свое слово о жизни и свойстве всего живого.
Все живое проследил я, я прошел великими и малыми путями,
чтобы познать его свойство.
Стогранным зеркалом ловил я взор жизни, когда уста ее
молчали, — дабы ее взор говорил мне. И ее взор говорил мне.
Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о
послушании. Все живое есть нечто повинующееся.
И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться
самому себе. Таково свойство всего живого.
Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем
повиноваться. И не потому только, что повелевающий несет бремя
всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его:
Попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание,
и, повелевая, живущий всегда рискует самим собою.
И даже когда он повелевает самому себе — он должен еще
искупить свое повеление. Своего собственного закона должен он
стать судьей, и мстителем, и жертвой.
Но как же происходит это? — так спрашивал я себя. Что
побуждает все живое повиноваться и повелевать и, повелевая,
быть еще повинующимся?
Слушайте же мое слово, вы, мудрейшие. Удостоверьтесь
серьезно, проник ли я в сердце жизни и до самых корней ее
сердца!
Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и
даже в воле служащего находил я волю быть господином.
Чтобы сильнейшему служил более слабый — к этому побуждает
его воля его, которая хочет быть господином над еще более
слабым: лишь без этой радости не может он обойтись.
И как меньший отдает себя большему, чтобы тот радовался и
власть имел над меньшим, — так приносит себя в жертву и
больший и из-за власти ставит на доску — жизнь свою.
В том и жертва великого, чтобы было в нем дерзновение, и
опасность, и игра в кости насмерть.
А где есть жертва, и служение, и взоры любви, там есть и
воля быть господином. Крадучись, вкрадывается слабейший в
крепость и в самое сердце сильнейшего — и крадет власть у
него.
И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. “Смотри, –
говорила она, — я всегда должна преодолевать самое
себя.
Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением
к цели, к высшему, дальнему, более сложному — но все это
образует единую тайну:
Лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где
есть закат и опадение листьев, там жизнь жертвует собою –
из-за власти!
Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и
противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает
также, какими кривыми путями она должна идти!
Что бы ни создавала я и как бы ни любила я созданное –
скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет
моя воля.
И даже ты, познающий, ты только тропа и след моей воли:
поистине, моя воля к власти ходит по следам твоей воли к
истине!
Конечно, не попал в истину тот, кто запустил в нее словом
о “воле к существованию”; такой воли — не существует!
Ибо то, чего нет, не может хотеть; а что существует, как
могло бы оно еще хотеть существования!
Только там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к
жизни, но — так учу я тебя — воля к власти!
Многое ценится живущим выше, чем сама жизнь; но и в самой
оценке говорит — воля к власти!” –
Так учила меня некогда жизнь, и отсюда разрешаю я, вы,
мудрейшие, также и загадку вашего сердца.
Поистине, я говорю вам: добра и зла, которые были бы
непреходящими, — не существует! Из себя должны они все снова и
снова преодолевать самих себя.
При помощи ваших ценностей и слов о добре и зле совершаете
вы насилие, вы, ценители ценностей; и в этом ваша скрытая
любовь, и блеск, и трепет, и порыв вашей души.
Но еще большее насилие и новое преодоление растет из ваших
ценностей: об них разбивается яйцо и скорлупа его.
И кто должен быть творцом в добре и зле, поистине, тот
должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности.
Так принадлежит высшее зло к высшему благу; а это благо
есть творческое. –
Будем же говорить только о нем, вы, мудрейшие, хотя и это
дурно. Но молчание еще хуже; все замолчанные истины становятся
ядовитыми.
И пусть разобьется все, что может разбиться об наши
истины! Сколько домов предстоит еще воздвигнуть! –
Так говорил Заратустра.